Легенды Потаповского переулка Ирина Емельянова

У нас вы можете скачать книгу Легенды Потаповского переулка Ирина Емельянова в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Девять лет — возраст, когда вполне возможно точно запомнить и описать впервые увиденного человека. Однако я не помню, каким увидела Б. Мама говорит, что я пишу стихи, и я от стыда готова провалиться сквозь землю. И вдруг на меня обрушивается целый монолог на тему о том, сколько вреда русскому стиху принесли он и Маяковский, как было бы хорошо, если бы они не занимались поэзией, а шили костюмы или подметали улицы.

Поэму свою я для него переписала: Затем, правда, их снова бросало друг к другу. Ну а потом мамин арест, тюрьма, лагерь… Хотя именно в эти годы, когда мы Стали круглыми сиротами, Б.

Я, слава богу, подросла и стала скрывать свои сочинения. Вот одна сохранившаяся открытка, присланная мне в тот же Потаповский уже позже, когда мама отбывала свое в Мордовии, уже умер не выдержавший горя дед, мы были бедны и одиноки:.

Мне всегда бывает некогда, и я тороплюсь, когда захожу к вам. Для того чтобы я мог прочесть твои стихи, о которых была речь зимой, и рассказ, надо, чтобы ты их переписала от руки, конечно и я их захватил с собой для прочтения.

Сделай, пожалуйста, это в свободную минуту. Тогда я тебе напишу или на словах скажу свое мнение. Я уверен, что все это очень интересно и хорошо. Что же это было за семейство? Течение какой жизни, какого обихода нарушил нечаянной кометой ворвавшийся в ее атмосферу поток чужого существования?

Мама познакомилась с Б. Матери немногим более тридцати, она очень хороша собой. В одну из первых их прогулок по площади Пушкина, когда мама, по ее собственным словам, не могла еще поверить, не могла отнести к себе туманные признания, прорывавшие поток темпераментной, захлебывающейся речи Б.

И ей было о чем писать в этой тетрадке, и было от чего волноваться, когда она вручала ее при следующем свидании с Б. Очень живо представляю себе, как обезоруживающе подействовала на него эта ее доверчивость, открытость и скольким Лара во второй части романа обязана материнской тетрадочке: Что же это была за тетрадочка? Мама рассказывала о судьбе двух своих покойных мужей, судьбе непростой, трагической. Я понимаю, какое знамение времени видел Б. Сначала о моем отце — Иване Емельянове.

В нашем семейном альбоме есть фотографии высокого человека с тяжелым, мрачным, но красивым лицом, с атлетической фигурой участника первых физкультурных парадов. Это Иван Васильевич Емельянов, фамилию которого я ношу. Он был вторым или третьим? В этой семье чувствуется порода и красота. По комсомольскому призыву Ваня Емельянов из далекой Сибири приезжает в Москву, здесь он кончает рабфак, потом — университет, становится директором школы рабочей молодежи.

Бонч-Бруевич — книги о Дзержинском, Орджоникидзе, Сталине с той же надписью. Отец купил их, когда мне не было и трех месяцев. А через полгода он повесился, узнав, что мама хочет уйти от него и забрать ребенка. На похоронах товарищи по партии проклинали мать: Конец тридцатых годов… Аресты, процессы… В нашем доме кооператив года, отошедший к Министерству обороны жило много военных — Гамарник, военспецы, офицеры из штаба Тухачевского.

Емельянов явно был человеком другого склада — верным семьянином, тяжелым и требовательным мужем. Конечно, матери было трудно жить с ним. Вспыхивали и гасли мимолетные романы. Брак этот был обречен. Как ни горевала бедная мама, считая себя виновницей гибели несчастного Вани, ей не пришлось долго носить траур.

Справлялись поминки, где ее проклинали его друзья, а у подъезда дома ее уже ждал человек в кожаном пальто, вполне и со вкусом вписавшийся в новый советский быт. Это Александр Виноградов, отец моего брата Мити. Родом он из деревни Светлые Ключи Владимирской области. Огромная семья, непролазная бедность, болезни, пьянство.

По-видимому, яркий, инициативный человек, он уже в четырнадцать лет руководит комбедом, быстро становится председателем колхоза, уезжает в город. Он — администратор, кадровый работник. В редакции этого журнала работает мать, которой по душе его широкая русская натура, обаяние, щедрость.

Будят маленького ребенка, бабушку — застолье, патефон на траве, прелестные женщины в крепдешиновых платьях… Можно подумать, что счастье улыбнулось. Вскоре мама выходит за него замуж.

Она уже беременна, ждет второго ребенка, и тут арестовывают бабушку. А Виноградов и бабушка давно не ладят. Они совсем из разных миров. Он — убежденный коммунист, с энтузиазмом принявший октябрьский переворот, выдвиженец, делающий блестящую советскую карьеру. Она — с дворянскими предрассудками, к режиму относится скрыто неприязненно, да и лампадку не забывает зажигать перед по-прежнему висящей в углу иконой.

И вот накануне Нового, года за ней приходят. Рассказывают, что меня, двухлетнюю, еле оторвали от рыдавшей бабушки. Мать начинают мучить подозрения. Хотя уже началась война, суд предполагается открытым, мама берет адвоката. И этот адвокат при тайном свидании с ней в комиссионке на Арбате доверительно сообщает, что видел в деле неожиданные показания самых разных людей.

Разумеется, мама не сдержала слова, данного Аронову, адвокату, который по молодости был недостаточно осторожен и рассказал много лишнего. Нервы сдают, она выпаливает мужу все, что узнала. Тут даже Шекспир мог бы попросить другое перо! Наступает день суда, вводят похудевшую, но веселую бабушку о, она вполне уверена, что с таким адвокатом пронесет!

Суд, однако, не откладывается, в числе свидетелей выступает и Виноградов, он защищает бабушку блестяще. Ей дают всего лишь шесть лет лагерей! Оставим в этой истории темные пятна. Но это уже не на нашем веку. Как ни тягостны были испытания военных лет, они принесли даже известное облегчение — кончились доносы, подозрения, внутрисемейная ложь.

Беды стали не мнимыми — настоящими: Виноградов умер в самом начале года от воспаления легких, оставив мать и больного деда с двумя маленькими детьми, а также всю свою огромную деревенскую родню, которую он содержал и возил за собой. Мама героически бьется эти военные годы, сдает кровь, по ночам выкапывает оставленную на полях картошку, ездит по деревням менять тряпки на муку, дед начинает сапожничать.

От бабушки нет никаких известий. Мы знали только, что она находится в лагерях Горьковской области на станции Сухово-Безводное. Это Сухово и это Безводное, склоняемое дедом и матерью в различных падежах много лет, начинает казаться нам с Митькой каким-то Кощеевым царством, где лежат сухие кости на сухой, без капельки воды, земле.

Однажды мы узнаём, что лагеря бомбят, заключенные гибнут от голода и болезней. Мама решается ехать… Без билета, под лавками, в теплушках, где солдаты прячут ее, прикрывая своими мешками и загораживая сапогами, добралась она до места. Из этого путешествия мама привозит почти полумертвую бабушку и рассказы о солдатской доброте — никто не тронул ее, молоденькую и красивую, одну; наоборот, помогали, вспоминая, может быть, своих сестер или невест.

Когда бабушка в черных лохмотьях, с суковатой огромной палкой появилась в нашей квартире, я завизжала от ужаса — это был настоящий Кощей из настоящего Сухово-Безводного. Но слишком жива еще память о несчастных и погибших, их неостывшие тени еще бродят по нашей квартире, и когда Б. Увы, прием не принес мира в наш дом, бурлящий скрытыми страстями, которые до меня, девятилетней, доходили глухими подземными толчками. Прошел год, бурный и странный, мать часто рыдала в своей комнате, взрывалась, в деда, милого, бедного моего деда, которого мы с Митькой без памяти любили, летели ложки и чашки, когда он начинал подшучивать над стихами Б.

Бабка осталась непримиримой, ее все не устраивало: И откуда только у нее взялась эта страсть к респектабельности? Неожиданно крики и скандалы прекратились. В доме стало тихо, бабушка ходила с виноватым видом и о чем-то шепталась с дедом на кухне. Мы с Митькой играли в маминой комнате, которая вдруг опустела. Признаться, мы, привыкшие к обществу бабушки и деда, мало интересовались ее отсутствием. Но прошло несколько дней, а она не появлялась. Из приглушенных разговоров старших мы узнавали страшные вещи: Бабка сама написала заявление, чтобы ее забрали.

Она в больнице и умирает. Но и это было не совсем так. Она отравилась, но была не в больнице, а у своей приятельницы Люси Поповой, которую бабка считала источником многих неприятностей, и домой возвращаться не хочет. Мы с Митькой присмирели и притаились. Мы уже привыкли жить без матери, как вдруг она вернулась, виновато просунув в дверь бледное личико, как-то по-новому, по-больничному, повязанное простым платком. Она вернулась тихой и какой-то маленькой и долго не выходила из дома.

Но потом все пошло по-прежнему. И год спустя, опять в весенний день, когда по нашему переулку текли апрельские ручьи, в намокшей шубе, перешитой из бабкиной дохи, я шла с Б. Он получил деньги и хочет сделать мне подарок. Мы идем в книжный магазин. Я впервые наедине с этим совершенно непонятным для меня человеком, перевернувшим вверх дном нашу и без того незадачливую жизнь. Я безумно стесняюсь и не знаю, как себя вести. Что нельзя молчать, что нужно развлекать меня.

Я тебя так понимаю, мне это так знакомо! Признаюсь, после этого я не почувствовала себя свободней. Но меня пронзила точность попадания — в самую сердцевину моего состояния, моего детского страха неловкости. У меня была выбита почва из-под ног. Теперь он разгадает каждое мое слово. К счастью, мы ловим такси. Приезжаем на Кузнецкий и поднимаемся на второй этаж в Лавку писателей.

Он спрашивает, какие книги мне нравятся. В замешательстве я отвечаю, что хочу Чехова. Мы покупаем великое множество разных книг — только русскую классику — огромные прямоугольные фолианты Гончарова, Островского, Тургенева, столь широко выпускавшиеся в те годы. Потом возвращение домой, в такси, загруженном перевязанными свертками. Я держу входную дверь Б. Слышу гудение голоса Б. Такие подарки он делал мне регулярно. Вот обтрепанный детгизовский Чехов издания года, на титуле — размашистый любимый карандаш:.

Будь счастлива всю жизнь, хорошо учись и будь прилежной, это лучше всего. Но вот минует и этот, достаточно тяжелый, но весьма смутно запомнившийся год, и наступает другой, страшный уже по-настоящему, распадающийся на четкие, навсегда оттиснутые в памяти картины сорок девятый. В жизни человека обыск и арест — немаловажная веха, и, по-моему, каждый должен написать историю своего ареста, как писали раньше историю первой любви. Но какой же описать мне? В нашем семействе их было слишком много, и сейчас, когда я стараюсь осознать, какой же из них сыграл наибольшую роль в моей жизни, то просто теряюсь.

Может быть, этот, второй, мамин? Первый — бабушкин — год. Потому что мне было только десять лет, и это тот возраст, когда уже все помнишь, но мало что понимаешь. Первое простукивание стен, шепот деда: Первый акт о вскрытии печати. Как сказать об этом? Я возвращаюсь из школы.

В портфеле у меня новая повесть Л. Я не успеваю позвонить в дверь, как ее распахивает ослепительно улыбающийся военный. В октябре темнеет рано. И хотя до вечера еще далеко, всюду зажжен верхний свет, что бывало в исключительных случаях, и на каждом стуле кто-то примостился.

На вешалке — голубые околыши, шинели, из маминой комнаты тянет непривычным папиросным дымом, сквозь полуоткрытую дверь видны разбросанные на полу журналы и книги.

Я повесила свое пальтишко поверх шинелей и осторожно, как не у себя дома, присела на край стула. Рядом, опустив голову, сопел усатый дворник, в ватнике и белом фартуке поверх него. Он часто забегал к нам по вечерам жил неподалеку поужинать, поиграть в карты игрок он был очень азартный и… лукавый!

Около него на том же диванчике нелепая фигура брата деда — Афанасия, дяди Фони, как мы его называли. Он забрел на огонек и в полном ужасе, ничего не понимая, таращил свои огромные голубые глаза — давно был немного не в себе. Ясно — в доме беда. Она ничего не умеет, не знает, как помочь, где лекарства, но уж суть происшедшего понимает отлично: И с тех пор она по Козельскам да Сухиничам, библиотекаршей при школе, глухая, маленькая, тише воды, ниже травы.

Да и все мы такие в этой квартире: Она жила только радио и книгами, но знала почему-то всегда больше других. Это она объяснила мне: Эта тетка тоже не новичок в таких переплетах — в тумбочке возле своей высоченной кровати хранит она извещение, что муж ее, Виктор Станиславович Войцеховский, бывший польский офицер, арестован в Алма-Ате как отравитель лошадей, приговорен к расстрелу в м, и приговор приведен в исполнение. От нее получаю я и две установки, две ключевые фразы: А вокруг переплетается трагедия с фарсом, сливаясь в сплошной кошмар.

Открывают и мой портфель. Что я скажу Гале Тюриной завтра? Я бросаюсь на защиту. Полковник а может, майор? Интересная вещь, стоит читать? У Крученых при себе документов не оказывается. Он лезет в портфель, знаменитый, обтрепанный до невозможности портфель Крученых, где хранилось немало сокровищ, добытых разными путями, вытаскивает книгу, тычет в абзац….

Больше всех испуган дядя Фоня, который работал тогда в коктейль-холле на улице Горького ночным сторожем. Часто приносил нам соломку для коктейлей, салфетки деду, какие-то разноцветные ленточки. Крученых, несмотря на внешнюю богемность, был невероятным педантом и свято соблюдал режим дня, который предписывал ему лечь спать ровно в одиннадцать, а тут не отпускали домой. Там у него снотворное, он привык спать в собственной кровати, он просто сосед, он не имеет никакого отношения… Все это он выкрикивал довольно нервно, но безуспешно.

В конце концов он набрал в рот воды — у него был такой странный метод беречь горло, лишая себя возможности говорить, и улегся на крохотном диванчике. Хлопали двери, кто-то уходил, приходил. Глухая тетка никак не могла разобрать, о чем он говорит, ей кричали в самое ухо: И скворчонком стучала мысль: Как сказать об этом в классе? Рыбам нужно было менять воду ежедневно, к вечеру они начинали задыхаться, подплывали к поверхности воды, судорожно разевая рты.

Я не могла оторвать глаз от этих рыб. У Мити, брата, которому было тогда семь лет, такая же проблема возникла с ежом — еж оставался на балконе, куда он вынес его погулять на час, не зная, что через час дом будет уже не наш дом и балкон нельзя открыть когда хочешь. Мы с Митькой лежали в темноте, прислушиваясь к голосам за стеной. Конечно, мы теперь были круглыми сиротами — без отца и матери.

Дед получал всего шестьдесят шесть рублей как инструктор сапожного дела в доме инвалидов. Правда, еще подрабатывал, у него вообще были золотые руки, и, лишенный возможности преподавать как же, сын священника! Брал на дом заказы: Но как жить на это огромной семьей? Всю ночь мы не могли заснуть и лишь под утро немного успокоились и задремали: Но настоящим нашим опекуном стал Б.

После свершившегося несчастья бабушка примирилась с нереспектабельным маминым романом. Ему мы обязаны бедным, трудным, но все-таки человеческим детством, в котором можно вспомнить не только сто раз перешитые платья, гороховые каши, но и елки, подарки, новые книги, театр.

Он приносил нам деньги. Вот он сидит у огромного нашего стола, покрытого старой клеенкой, в одной из двух оставшихся комнатушек комнату матери бабушка стала сдавать жильцам , не снимая пальто, длинного, черного, в котором ходил до последних дней, и в черном каракулевом пирожке, уже и тогда неновом.

Как всегда, он очень торопится — и действительно, ему некогда, но, кроме того, он хочет уйти от зрелища нашего неблагополучия, от своей безумной жалости к нам, меру которой я только спустя много времени смогла себе по-настоящему представить, от надрывающих душу бабкиных рассказов.

Когда я слушала их, я просто каменела от стыда: Ну ездили с восьмилетним Митькой в Перово, отвозили посылку в Москве такие отправления не принимали , ну был ветер, ну мать жалуется в письмах, но все-таки жить-то можно. Я начинала демонстративно смотреть в книгу, что Б. А теперь бабка положит деньги в сумку, пойдет платить за квартиру и накупит нам всяких вкусных вещей. Сколько раз бабушка повторяла в те дни: Вдруг бабушка получает какой-то таинственный знак и едет на свидание к неизвестной женщине, сидевшей вместе с матерью на Лубянке, но выпущенной.

Возвращается сама не своя. Мать беременна, пять месяцев. Правда, получает дополнительное питание и лишних двадцать минут прогулки.

Об этом срочно сообщается Б. Может быть, потому, что их изучали на Лубянке? А что же происходило в это время внутри тюремных стен? В году Лубянка была уже не такой страшной — и дежурные приветливые, и трехцветный флаг над входом, и симпатичный полковник в джинсах, принесший мне мою папочку. Возникало обманчивое чувство, что, может быть, подтаяли кровавые стены… Для тех, кто хотел ознакомиться с делами своих репрессированных родственников, на Кузнецком отвели небольшую комнату — слишком небольшую для всех желающих: Рядом со мной кто-то читал протоколы по делу Сергея Эфрона.

Папок была целая гора, так как следствие велось разными ведомствами — и прокуратурой, и разведкой, и НКВД.

Более десятка томов возвышалось на столе, почти скрывая читавшего. Вот так в этих стенах в последний, может быть, раз снова скрестились судьбы мамы и Ариадны Сергеевны Эфрон, Али, верного друга нашей семьи. Был душный московский июль, раскаленный Кузнецкий дышал в окна; посетители, в основном пожилые, томились от жары, вытирались платками, многие плакали. Женщина средних лет склонилась над тоненькой папкой года и рассматривала высохшую, желтую четвертушку бумаги — приговор о расстреле отца.

Тот подошел к огромному, с резиновыми лопастями, старомодному вентилятору, стоящему на том же столе, включил. Лопасти рванули, поднялся вихрь, и иссохшая четвертушка рассыпалась прямо на глазах — осталась пыль — как Дракула при свете солнца. Моя папка была новее — октябрь — июль года.

Открывала я ее, признаться, с некоторой тревогой. Я опасалась, что эту грязь могли протащить и в дело. Но этого не случилось. Те немногие странички, что лежали передо мной, оказались абсолютно неуязвимы. Это было классическое липовое дело й статьи по агитации и пропаганде, и я поразилась стойкости, с которой моя бедная мама противостояла этому бреду. Конечно, ее не пытали, не истязали, как Ариадну. Ее мучили ночными допросами, запугивали арестом Б.

Да и терзала мысль, что брошены на произвол судьбы двое маленьких детей и беспомощные старики — дед с бабкой, что арестован любимый человек. Но она упрямо сопротивлялась следователю, отвергала идиотские обвинения. Впрочем, пусть читатель судит сам — вот протокольные записи. Опущено второстепенное — показания некоторых свидетелей, изобличавших ее в клевете на советский строй.

И как они добывались — тоже знает. Емельяновой 11 лет и Д. Пастернаку, возвращены ему по просьбе: Анонимная статья о творчестве Пастернака антисоветского содержания на машинке. Насколько я знаю, мама разошлась с ним в году. От моего дяди Владимира мне известно, что он в году умер от тифа. У нас есть сведения, что в году он примкнул к белым. Ваша мать была репрессирована за свою антисоветскую деятельность?

Охарактеризуйте политические настроения Пастернака, что вам известно о проводимой им вражеской работе, проанглийских настроениях и изменнических намерениях? Его нельзя отнести к категории антисоветски настроенных людей. Изменнических намерений у него не было. Он всегда любил свою родину.

Однако у вас изъята книга на английском языке о творчестве Пастернака. Как она к вам попала? Эту книгу действительно принес мне Пастернак. Это монография о его отце, художнике, изданная в Лондоне. Чем была вызвана ваша связь с Пастернаком?

Ведь он намного старше вас. Нет, вы были связаны общностью ваших политических взглядов и изменнических намерений. Что вам известно о сговоре Пастернака с Ахматовой?

Ведь вы видели их вместе, слышали их обмен высказываниями? Я видела Ахматову два раза, первый раз на чтении у Ардовых. Пастернак читал куски из своего нового романа. Был общий разговор и общее чаепитие. Я уже сказала, был общий разговор. Высказывались мнения о прочитанном романе. Кажется, Ахматова говорила, что проза не может быть такой подробной, должна быть конспективной. Помню, она отрицательно отозвалась о прозе Чехова. В общем, она высказывалась критически по некоторым пунктам.

Кроме того, Ахматова была в тот период без работы. Пастернак устраивал ей переводы в Гослитиздате. И когда он пришел, он сразу сказал, что договорился о том, чтобы ей дали переводить азербайджанских поэтов. Она очень обрадовалась, она хотела работать, приносить пользу. Второй раз я видела Ахматову несколько минут, когда заходила к ней за книгами, которые она мне подарила и надписала.

Показаниями свидетелей установлено, что вы систематически восхваляли творчество Пастернака и противопоставляли его творчеству патриотически настроенных писателей, таких, как Суриков, Симонов, в то время как художественные методы Пастернака в изображении советской действительности являются порочными.

Я действительно превозносила его и ставила в пример всем советским писателям. Его творчество представляет большую ценность для советской литературы, и его художественные методы не являются порочными, а просто субъективными. Вы говорили, что у Сурикова нет якобы литературных способностей и его стихи печатают только потому, что он превозносит партию?

Да, я считала, что его бездарные стихи компрометируют идею. А Симонова я всегда считала талантливым человеком. Ивинскую, арестованную, в тюремный стационар в связи с маточным кровотечением. Продолжайте давать показания по антисоветским настроениям Пастернака.

Да, он проявлял недовольство условиями жизни в СССР. Я объясняю это тем, что он был незаслуженно изолирован от читателя. Но он никогда не допускал клеветы на советскую действительность и изменнических настроений не имел. Да, у него были проанглийские настроения, он с удовольствием переводил английскую литературу. Помню, в связи с выходом его книги в Праге, к нему приезжали чешские писатели.

Чем вы объясняете, что он поддерживал связь с репрессированными, враждебно настроенными людьми? Он оказывал им материальную помощь, так как они находились в тяжелом положении. Так, он помогал деньгами А. Вам известно, что он систематически встречался с женой врага народа Т.

Да, известно, он оказывал поддержку жене своего друга. Также, как я уже показывала, он оказывал материальную поддержку А. Ахматовой, пытался найти ей работу в качестве переводчика.

Да, он отрицательно относился к этим постановлениям и вообще к кампании борьбы против космополитизма. Как вы оцениваете выступление Пастернака на этом вечере? Выступление было не совсем удачное, так как Пастернак читал стихи не по теме, слишком пессимистические. В Политехническом музее выступление было удачнее, он читал жизнеутверждающие стихи: Свидетель Попова показывает, что на вечере Петефи с Пастернаком разговаривал венгерский посол, а вы стояли рядом.

Свидетельница показывает, будто бы у Пастернака были рваные манжеты, на это обратил внимание посол, а вы старались это как-то прикрыть. Нет, это была не я, а сама Попова.

Я не помню никаких манжет и никакого посла. Познакомился через ее сестру Богданову, в Кратовском доме инвалидов. Я интересовался литературой, пробовал сам писать. Я показал свои произведения Ивинской, так как высоко ценил ее как поэтессу. Она мне сказала, что у меня нет способностей и чтобы я выбрал себе другое занятие. Из вашего дневника следствию известно, что вы были влюблены в Ивинскую и собирались жениться на ней.

Я был смертельно ранен в году, с тех пор я инвалид и жениться ни на ком не могу. А влюбляться никому не запрещается. Почему вы выбрали этот вид занятий? Я по профессии инженер, в силу своей инвалидности неподвижен, люблю радиотехнику. Пастернак — не изменник, не предатель, Не шпион… Благодаря моему влиянию он не замкнулся в себе окончательно. Я ему доказала, что необходимо выступить в лагере сторонников мира, и он выступил…. С осени года в нашу жизнь прочно входит маленькая поволжская республика со своими ЖШ и ПЯ — Мордовия.

Кого могли они обмануть? Кто мог предположить, что наша трезвая и рассудительная бабушка способна писать такие фантастические поэтические туманности, вдохновенные обороты на полстраницы, испытывать такие подъемы чувств и падать в такие бездны? Тем не менее они доходили. В году умирает дед, после полутора лет мучений. Мы хороним его в жестокий январский мороз в убогом, дешевом гробу: Такого ли прощания заслуживал дедушка — чудесный, мягкий, нас до безумия любивший, не снесший последнего удара — маминого ареста?

У нас не было денег даже захоронить урну, и она три года простояла на шкафу в передней. Когда мы ставили ее на этот шкаф, то по закону были уже круглыми сиротами, без опекуна, и нам нечего было ответить на обязательный вопрос школьной анкеты о профессии родителей.

А еще через несколько месяцев взбежавшая без остановки на шестой этаж задыхающаяся бабушка сообщила нам, что все… Все кончено. Когда-то, говоря о доброте Б. Аля, ее дочь, сама обладавшая и добрым сердцем, и даром деятельного милосердия, вторит матери: Однако его доброта была лишь высшей формой эгоцентризма: Мне все это неприятно читать.

Как можно объяснить доброту? В некоторых случаях, конечно, можно подыскать объяснение безоглядному чувству вины, всегда владевшему Б. Но когда человек оказывается на пороге смерти — имеет ли значение эта суетная логика? Тут-то и выясняется, что жалостью он был наделен не потому-то и потому-то, а от рождения, как цветом глаз или группой крови. Наверное, он не думал, что виноват перед нами, когда, привезенный в Боткинскую больницу, лежа в коридоре, писал, вернее, царапал карандашом записку М.

Баранович, первой читательнице и переписчице многих его произведений, чтобы таким-то и таким-то путем была добыта тысяча рублей по-старому и отнесена по такому-то адресу. И вот опять весенний день. Весь тающий, расплывающийся — и в памяти, и в черных проталинах бульвара, через отяжелевшие сугробы которого я бегу к темнеющей на скамейке фигуре в знакомом пирожке, бегу, охваченная в первый раз живым и горячим чувством близости, связанности, мучительного беспокойства и радости.

Впервые за много лет в Москву пришла настоящая весна, и с шумом ручейков, буравящих Чистопрудные сугробы, сливался шепот новостей, передаваемых друг другу фантастических слухов, звучали имена, доселе произносимые с оглядкой… Что сравнится с весной накануне освобождения? В открытке, отправленной в этот же самый день все так же от имени бабушки , Б. Какое счастье, что мы дожили до часа, когда он остался за плечами!..

Первая послесталинская амнистия буквально через несколько дней после похорон вождя народов во многих вселила надежду. Казалось, что и наверху спешат покончить с ужасным наследием и скорее, не разбирая вин и статей, освободить как можно больше людей — освобождались все заключенные, имеющие срок до пяти лет включительно по всем статьям. Разумеется, политических среди них было немного. У детства свои химеры. Все позади, отроческий кошмар рассеялся!

Никаких посылок, никакого Перова, никаких больше квартирантов-энкавэдэшников! Я кончаю десятый класс, завтра первый экзамен. У меня совершенно молодая и очень милая мама! И отсутствие косметики, которой мама не пренебрегала на воле Б. У меня из головы сразу же вылетает странное поручение, которое дал мне все в ту же встречу на Чистых прудах Б. Как всегда, это было достаточно туманно и загромождено попутными рассуждениями, однако суть я поняла, она сводилась к следующему: Прошло столько времени, оба столько испытали, ей и самой это возвращение к прошлому покажется ненужной натянутостью, она должна быть свободна от него и ни на что не рассчитывать, кроме преданности и верной дружбы… Ну я была достаточно и начитанна, и деликатна, чтобы воспринять такие заявления как бесповоротные, и, как могла, отнекивалась от поручения.

Однако эта комиссия все-таки надо мной висела, и, только увидев маму во всем ее прежнем обаянии, совершенно искренне забыла недавний туманный и в чем-то довольно жестокий разговор. Гагенторн — ученицу Андрея Белого, антропософку; прелестную Надежду Августиновну Адольф — детскую писательницу и поэтессу до сих пор люблю ее очень нравившиеся мне лагерные стихи ; К.

Зданевича и конечно же В. Шаламова, возникшего на пороге Потаповского в брезентовом дождевике с рюкзаком за плечами, и его необыкновенное опаленное, сожженное навеки колымскими ветрами лицо, его почти обугленные руки. Весь он как живая память о том, чего человеку лучше не знать.

И когда заговорили о проекте памятника замученным в лагерях якобы предложил Хрущев , я увидела таким памятником именно Шаламова — того Шаламова, каким возник он на пороге нашей квартиры первый раз.

А если этому страданию нужен был и женский образ, он тоже имел воплощение — Аля Эфрон, красивая, статная, с навсегда закинутой головой — назад, гордо! Но среди этих гордых и умудренных сколько было безвинных, легкомысленных Людочек и Ниночек мама всегда была широка в знакомствах , разок протанцевавших с американским летчиком, разболтавших соседке анекдот либо восхитившихся западным нижним бельем! У них родились двое сыновей, Борис и Андрей.

Преподавала русский язык в Сорбонне [4]. Автор книг воспоминаний об О. Подготовила к печати книгу стихов матери , её избранных стихотворений и прозы Материал из Википедии — свободной энциклопедии.

Стабильная версия была проверена 24 июня Она очень много дала мне, расширила несколько мой марксистский кругозор. Я очень любила Надежду Августиновну Адольф за ее стихи. У нее фамилия Адольф, а псевдоним — Надеждина. Я вам уже говорила, что это — вдова погибшего поэта Николая Дементьева. Она — латышка, но такого патриотизма русского я не встречала больше ни у кого. Я записывала ее стихи, когда она их читала. Тогда на подъеме люди жили, они читали свои стихи.

То, что они писали, у них было в голове. Сидели вот на этих диванчиках — и читали, читали, читали…. Шаламов — это, конечно, фигура грандиозная. Я до сих пор читаю его рассказы, а тогда они были только написаны. Он читал их по тетрадочкам — тетрадки в линеечку, чернила, аккуратный почерк. У него в распоряжении не было даже пишущей машинки. Он привозил, и потом перепечатывали, конечно.

Но первое чтение — либо по памяти, либо по тетрадочкам. Помню очень характерные жесты Шаламова, угловатые такие движения. У него начиналась болезнь Меньера — потеря равновесия. Варлам Шаламов выглядел живым памятником сопротивления сталинскому режиму. Конечно, он произвел на меня огромное впечатление.

Он даже мне помогал. Когда я поступала в Литературный институт, я, как все, немножко кропала стихи. В институт пришла очень поздно, поэтому комиссия не выказала энтузиазма: Понимаете, было человек на место, и все поэты.

Там были славные люди в приемной комиссии. Встретив такой прием, я уже было собиралась уйти, но меня спросили: Я сказала, что одна рекомендация у меня от Пастернака, а другая от Ольги Сергеевны Неклюдовой. Это — мамина подруга, знавшая меня с детства. Члены приемной комиссии меня почти на пороге задержали: Кто же там был? Вы понимаете, для того чтобы писать прозу, нужно было иметь хоть какой-то опыт, хоть какое-то образование, но все писали стихи и надеялись туда попасть.

Один из членов приемной комиссии мне говорит: Только глянул, а там Шелли. Вот хоть о Хемингуэе что ли, — его сейчас все читают. А не страшно было приносить роман совсем неизвестным людям? У нас у всех, и у мамы тоже, такое легкомыслие всегда было. Рукопись романа я им не принесла, потому что ее не было у нас. Дома у нас уже были экземпляры этого очерка. Я принесла этот очерк им и, кроме них, принесла его ректору.

Когда я вернулась домой в Переделкино, я рассказала маме, что мне нужно написать очерк о Хемингуэе. А у нас тогда был Варлам Тихонович. Это его вообще безумно занимало. Писал он, разумеется, приспосабливая текст к моему уровню. Но мысли эти он потом неоднократно повторял в своих более глубоких работах. И в этот текст он вложил свое понимание эволюции рассказа.

Очерк приняли с восторгом, когда я пришла. Говорили, что ректор им зачитался. Нет, его совершенно не отслеживали. Кроме того, был фильм, сериал о Шаламове.

Язык Шаламова совершенно непереводим на визуальный ряд, непереводим ритм его прозы. Ирэна Савельевна Вербловская, ахматовед и моя подруга, с которой я была в лагере, она тоже должна была жить в Калинине. Калинин находился между Петербургом и Москвой, и люди, отбывшие срок, часто жили в Александрове. Это как раз й километр и есть.

Кстати, там находится музей Цветаевой. Почему я об этом знаю? Потому что музей, где мы с вами сейчас находимся, — центральный, а есть еще два филиала — в Александрове и в Болшеве.

В Александрове очень симпатичная директор, которая сказала, что просто дом Анастасии Ивановны — это не так интересно. И кто только не вынужден был там жить! Такой же была и Тверь. Варлам Шаламов приезжал к нам на уикэнд. Он сначала приезжал к своей семье, но жена с ним развелась, вы это знаете. Дочь не хотела его знать, и он написал маме письмо, которое я опубликовала. В результате так оказалось, что он приезжал к нам. Паника у нас не возникала никогда. Что касается всяких опасений и страхов, мама была удивительно беззаботным человеком в хорошем смысле этого слова.

Но она была и человеком неосторожным, что имело и свои минусы. Ее письма к нему не сохранилось, но, видимо, вслед этому письму он пишет: То есть человеческие ценности, несмотря на два лагеря, она хранила. Это были весна и лето, а потом он женился и переехал на законных основаниях в Москву.

Вот тогда он уже был легализован. Я очень часто ездила в электричке — а в то время это было довольно долго, — и по дороге он мне давал уроки. Я должна была сдавать зарубежную литературу, историю и что-то еще.

Он обладал умом настоящего классификатора и был прекрасным педагогом, поэтому он в меня все это вколачивал. Я, кстати, написала о тех уроках по литературе, которые он мне давал. Они мне пригодились, когда я преподавала в Сорбонне, когда мы уже жили во Франции.

В частности, этот его интерес к эволюции новеллы, что он в них ценит. Шаламов, кстати, очень ценил Мопассана как новеллиста. У него есть такой литературный опыт с рассказом Мопассана. Он вычеркивал из его новеллы лишнее, то, что не нужно с его точки зрения. Этот экземпляр тогда у меня был. Это очень было интересно, характерно для него. Я сейчас не преподаю, а то бы я вас пригласила на этот спецкурс по новеллам Шаламова. Мне это было бы очень интересно. А вы использовали этот экземпляр на своих лекциях?

Конечно, я им показывала лаконизм Шаламова, то, что не надо бояться повторения прилагательных, глаголов, не нужно искусственно и нарочито искать словарного разнообразия. Но важно не только это, но еще и композиция, роль заглавия, отсылки литературные. В общем, есть целая система, основы которой он изложил в моей липовой работе. Кроме того, Шаламов рассказывал мне о специфике французского романа, его отличиях от русского и так далее.

Это был такой своего рода ликбез. Это все-таки не ликбез. Ликбез, он для человека с нулевыми знаниями, у вас они такими явно не были. Знаете, у меня были некоторые школьные предубеждения, их он и хотел во мне разрушить. Нет, литературных бесед у нас с ним не было, хотя в этом материале мы все сидели. Он тогда очень любил выходы в театр. После го года потихоньку без имени переводчика его переводы вернулись в театр: И он очень любил эти выходы театральные. Но мне казалось, что он очень академично относится к постановкам.

Ему нравятся такие театральные страсти, как Мордвинов в роли Отелло, король Лир. Я не знаю, как бы я сейчас на все это реагировала. Я хочу сказать о том, как бы он отреагировал на современную режиссуру классики. Например, на интерпретацию Гамлета знаменитым Бобби Уилсоном. Я не уверена, что Борису Леонидовичу это понравилось бы.

Кажется, это был Мордвинов, но, боюсь, сейчас не смогу сказать точно. У Бориса Леонидовича текли слезы, он переживал так, как будто впервые это слышал. В антракте он мне говорил: Но, на мой взгляд, все это было очень, извините, академично. Актеры и актрисы уже немолоды. Он ведь очень любил актеров, он любил этот мир и ходил туда читать стихи.

Они все обожали эти чтения, и всем хорошо это известно. Известно, какие прекрасные стихи он посвятил Анастасии Зуевой — замечательной актрисе. На мой взгляд, его чтения были гораздо лучше этих постановок. Я помню эти стихи. На самом деле, когда сейчас видишь театральные съемки того времени, трудно себе представить, что это можно было смотреть, честно говоря.

Тот язык кажется безумно архаичным в наше время. Но зато они четко произносили текст, и это уже немало. Известны восторженные воспоминания Виленкина, Крученых, который тут же экспромт сочинил:. Мама как раз была на этом чтении и рассказывала о восторге публики. Публика тогда была другая — она запросто могла отслушать пять действий подряд. Мне просто некоторые шекспировские вещи не нравятся. Вы знаете, какие у него были триумфы, когда зал подсказывал ему слова.

Он где-то еще и нарочно забывал, спотыкался, и тогда целый хор голосов подсказывал эти слова. Или, например, его печально известное выступление в Политехническом в м году. И там был казус, конечно, очень известный.

Борис Леонидович ждал маму у входа — она задерживалась. А он должен был там быть в президиуме: И в это время раздались бурные овации, зал встал. Сурков был в восторге от себя, от своих слов, которые подняли весь зал — даже кадры такие сохранились. Но оказалось, что это было связано с появлением в зале Пастернака. Борис Леонидович вошел и тихонечко собирался занять место в президиуме за спиной Суркова.

Сурков много чего не мог простить Пастернаку, но вот этого не смог простить никогда. Конечно, ведь он же триумф ему порушил. А поэтам, и таким особенно, кажется, что они всегда заслуживают триумфа. Кто же их души знает? Это ведь тоже непросто. Мы знаем, что этот гонитель — у меня даже нет слов для этого Суркова — он помогал Ахматовой. Ее первый послезапретный сборник вышел с его предисловием. Конечно, суконным, но это неважно. Он говорил такие гадости обо мне, о маме на всех конференциях: Если бы я это знала, я бы к нему никогда не пришла.

Когда я освободилась, мама очень болела. А он был тогда секретарем Союза писателей. Знаете, всегда бывают такие сочувствующие дамы около всяких секретарей. Но до какой степени он дошел, я только потом об этом прочла. Когда же я к нему пришла, я была принята просто с распростертыми объятиями. Он сейчас же позвонил в управление, чтобы узнать медзаключение. Я просила его помочь мне добиться разрешения на передачу маме лекарств и на свидания. Но прожила мама без лекарств, прожила она без свидания — ходить к Суркову было не надо.

Про Суркова очень разные воспоминания есть. Есть люди, которые его проклинают, есть и такие, которые благодарят, потому что им он действительно помогал. Ирина Ивановна, а Ариадна Цветаева, которая тоже сидела на этом диванчике, вас с ней, наверное, тоже очень многое связывает? Даже по времени я больше с ней связана, потому что она часто бывала у нас. Через Бориса Леонидовича — он ее прислал. Я вам говорила, что он, как каторжный, работал над этими переводами, чтобы всем помогать и посылать деньги.

И он Ариадне посылал деньги в Туруханск, Анастасии — в Павлодар, а потом в какую-то деревню сибирскую. Но, возможно, и наоборот. То есть людей, которые физически не умерли с голоду, благодаря Пастернаку, их было много. У Ариадны есть один рассказ. Вернее, это я записала ее рассказ, я это делала иногда. Она мне рассказывала про свой туруханский этап. Их привезли в Туруханск, счастливцев оставили в Туруханске, потому что остальных повезли дальше. Из Рязани ее второй раз забрали в году.

Она была в полной депрессии, как рассказывала подруга, которая помогла ей выжить. Здесь все сошлось в ее судьбе. Она мне это все рассказывала, а я с замиранием сердца слушала этот русский ужас. Их выгружали на мерзлую землю. Тут же лежали трупы священников, расстрелянных за неделю до этого. Они даже еще не были засыпаны, — только изморозь подернула их тела.

Стоит лейтенантик, который принимает этап, и говорит им: Я с замиранием сердца спросила о том, что же она стала делать. И эту фразу я помню точно:. Пошла на почту и на все деньги дала Боре телеграмму. В школе и ночевать, наверное, можно было в подсобке? Школы обычно так и использовали. Нет, жизнь каким-то образом шла. Потом ей удалось снять какой-то угол, где хозяйка была законченной алкоголичкой.

Они с подругой сняли у нее угол между печкой и дверью. А если учесть, что в Туруханске пятидесятиградусный мороз, то…. Она писала в своих очень хороших письмах: Если потом у вас будет время, пройдитесь по музею. Здесь очень хорошая выставка, ей посвященная. Она тогда вся ушла в свои письма: Письма Ариадны к Пастернаку я первая опубликовала. Но она была против их публикации во Франции. Да, она была против публикации.

Только после ее смерти я их там опубликовала. У нее были такие соображения. Нужно, чтобы Цветаева была в России, чтобы ничего не могло помешать выходу цветаевского сборника в России. Но она же умерла в году, до всех свобод. Ариадна считала, что все публикации за рубежом могут сыграть отрицательную роль.

Ариадна подарила мне эти письма замечательные в такой тетрадочке. Край тетрадки был так красиво оформлен. Она очень любила подарки делать, и там бордюрчик был и бантик. Я отдала их в музей. Письма были перепечатаны на машинке, они были не рукописные. Рукописные, наверное, у Евгения Борисовича.

Она их мне подарила, я их отложила, конечно. А потом она умерла. И так это было ужасно. В России была безнадежная ситуация: Это — чудесная книжка, она переведена на французский язык, с моим предисловием. Это замечательные, просто замечательнейшие ее письма — переписка Пастернака с ней, когда она жила в Туруханске. Ну, так лично мы только и общались, я в Туруханске не общалась с ней.

Мы подружились с Ариадной Эфрон, когда она пришла к нам в Потаповский переулок. До этого Борис Леонидович нам о ней много рассказывал, читал ее письма. Не оставлял их нам, а сам читал. Он восхищался ее письмами. Ну, он правильно относился к этому.

Сейчас чего только не говорят об этих парижских делах. Там ее играет актриса, очень похожая на Ариадну. Она там не главный персонаж, а главного персонажа этого фильма я тоже знала. Там, конечно, присутствуют какие-то невозможные клюквы, но в целом событий верны.

Кто сейчас только не пишет об этой бесовщине парижской — фильмы, книги, сериалы, все это есть. А я думаю, хорошо, что она до этого не дожила, — для нее отец был святой. Она очень любила отца. Во времена Ельцина, когда была относительная свобода, можно было пойти в архив КГБ и познакомится с делами репрессированных. Когда я в Париже, в библиотеке, это прочитала, знаете, этот ужас я не могу передать. Это — неописуемый ужас. Греческие трагедии по сравнению со всем этим меркнут.

Я читала это в перерыве между лекциями. Мну нужно идти к девочкам, давать им какие-то диктанты, объяснять им времена глаголов, а я с этим ужасом русским стою. А там деревья такие красивые, где мы преподавали в Сорбонне. Вот я на это дерево смотрю, и от него какое-то физическое сочувствие идет. Ее допросы на Лубянке — это страшно. И Борис Леонидович относился правильно к этому. Чем больше я живу, тем больше понимаю. Она всегда была для него мученица. Какие убеждения, какая бесовщина крутила ими там страшная… Даже Борис Зайцев, не любивший Цветаеву и цветаевскую семью — они антипатичны ему были, говорил: Боже мой, они не знают, что такое тюрьма, камера.

Сейчас столько судей находится! Постояли бы они хоть час в очереди в Кресты. Дело в том, что это — жанр такой.

Стремление показать, что великий человек более мерзок, чем ты, эта история, она не сегодня родилась. Когда о больших людях пишут всякие гадости, ты сам становишься вроде бы ничего. Я думаю, что эта логика примерно такая и есть. А уж тут есть кости, на которых можно поплясать. У этой семьи — страшная судьба. Ирина Ивановна, это как-то сказалось на характере Ариадны? Ведь то, что она пережила, это просто невообразимо. Да, если кто-то прочитает протоколы ее допроса, не сможет заснуть.

Она была человеком исключительного обаяния. Я и мои подруги, мы образовали около нее круг обожателей. У нее было исключительное обаяние. Я помню все ее жесты.